Андре Грин. Истерия и пограничные состояния. Хиазм. новые перспективы 2000г

Хиазм — это перекресток; этот термин одинаково хорошо при­ложим как к риторическим фигурам, так и к анатомическим об­разованиям. Между тем слово «хиазм» имеет значение — наличие пересекающихся областей там, где а priori можно было бы пред­полагать их параллелизм. Поэтому я и выбрал этот термин, чтобы рассмотреть отношения между истерией и пограничными случа­ями. Нельзя забывать и о том, как и когда возникли эти понятия: истерия известна с древности, это понятие лежит в основании психоаналитической революции, тогда как о пограничных слу­чаях стали говорить совсем недавно, точную дату установить трудно, но это можно отнести примерно к середине 1950-х гг. В результате углубленного психоаналитического исследования некоторых пациентов почувствовалась потребность в новой кон­цептуальной рамке — не собственно невроза, но и недостаточно явного психоза, откуда и название «пограничные случаи». Потре­бовалось некоторое время, чтобы достичь момента, когда клини­ческая реальность, к которой отсылает термин, была признана психоаналитическим сообществом. Полного единодушия не было, так как расхождения во мнениях разделяли авторов. Тем не менее с течением времени одновременно с разных сторон пришло утверждение, что между истерией и пограничными случаями мо­жет существовать более тесная связь, чем кажется на первый взгляд. Это стало ясным, когда их клинические описания стали достаточно точными и достаточно близкими друг другу, чтобы навести читателя на мысль о возможной связи между ними, так как эта связь не была выражена эксплицитно. Можно было бы даже задаться вопросом: а не играют ли пограничные состояния в психоаналитическом пейзаже современности роль, соответству­ющую той, какую играла истерия в то время, когда Фрейд был вынужден заинтересоваться ею? Вполне логично было бы предположить, что некий ли дух времени, сделавший так много для рас­цвета и развития истерии, действует и сегодня, конечно, отлича­ясь во многом от прежнего. То, что вначале, казалось, относится только к меньшинству пациентов, стало с течением времени зна­чительной частью аналитической популяции, которая сегодня может претендовать на то, чтобы быть ее центром.

Напротив, ретроспективный взгляд на многие классические работы заставляет задуматься о валидности истерического диа­гноза. И если это не относится к случаю Доры, то гораздо более вероятно, что это соответствует пациентам, упомянутых в «Ис­следованиях истерии». Но и здесь, как видно, диагностические спектры обнаруживают множество различий. Кроме того, начи­ная с некоторого времени многие авторы пытаются разделить истериков на «хороших?- и «плохих», или же на «доброкаче­ственных»- и «злокачественных». К тому же затрагиваются и привлекаются к исследованию уровни фиксации и регрессии, генитальный и оральный. Вопреки своему легендарному полиформизм, истерический концепт, как его понимает и признает психоанализ, образует, несмотря ни на что, систему, более опре­деленную, чем та, которую обозначают под туманным названием «пограничные состояния». Для начала несколькими простыми штрихами отметим различия. В связи с истерией возникают три основные проблемы.

Первая — это проблема ее места в конверсии. Истерический симптом, стоявший в центре клинической карти­ны XIX в., стал встречаться намного реже, даже стал исключи­тельным; и все-таки его исчезновение оспаривалось, как свиде­тельства привлекались редкие случаи, которые еще можно было наблюдать в неврологических отделениях или же в отдельных культурных контекстах. Как бы то ни было, исследование клини­ки и теории истерии сегодня уже не может исходить из этого. Мы это констатируем уже при чтении работы 3. Фрейда «Торможение, симптом и страх», написанной в 1926 г., где он подкрепляет свой компаративистский подход к клиническим категориям, го­раздо большее внимание уделяя фобии, чем собственно истерии.

Во-вторых, в работах Фрейда истерия достигает полной ясности только в отношении к фобии и к обсессивному неврозу, а в ком­плексе они составляют группу психоневрозов переноса. Речь идет об угле зрения внутри невротического поля. Сравнение же исте­рии с пограничными состояниями должно учитывать близость пограничных состояний к клиническим аспектам, расположен­ным вне поля невроза (психозы, депрессии и т. д.). Мы видим, что каждая нозологическая единица обладает своей собственной си­стемой отношений, гораздо более четкой, чем система отношений, которую они могли бы устанавливать совместно.

Наконец, в-тре­тьих, если истерия обладает постоянно меняющимся характером, в то время как ее основной облик не может больше рядиться в конверсию, вокруг чего тогда она организуется: вокруг типов ха­рактера, связи с депрессией, уровня фиксаций (генитальной или оральной), вокруг Я, желания, объектных отношений и пр.?

Касательно пограничных случаев, начальное название, рас­полагавшее эти формы по соседству с шизофренией, оказыва­ется, исходя из опыта, мало обоснованным. Начав со связи с шизофренией, стали простирать эту связь на психозы в целом и взывать к присутствию латентной психотической структуры и даже психотического «ядра», чтобы прояснить особенности этих пациентов. По мере развития теории удалось выделить некоторое число давно известных структур, определявшихся как самостоятельные, и расширить рамки пограничных случа­ев (депрессия, перверсия, психопатия и мн. др.). Мы видим теперь, что постоянно меняющийся характер обнаруживается также и у пограничных случаев.

Такое положение дел вынуждает нас как по отношению к истерии, так и по отношению к пограничным случаям для опреде­ления клинических рамок перестать доверять симптоматическим проявлениям и сконцентрировать наши усилия на определении концептуальной рамки, учитывающей полиформизм проявлений и, может быть, позволяющей очертить структурные движения, которые будут направлять такого пациента скорее в одну сторо­ну, чем в другую. Такой подход был бы законным как для истерии, так и для пограничных случаев. Еще следует отметить, что идея реактивности — в химическом смысле — в одном из возможных направлений структуры, являющаяся понятной для клинических проявлений истерии, нуждается в уточнениях применительно к пограничным случаям. Само понятие пограничности наводит на мысль о пересечении границы, мы вновь сталкиваемся со случая­ми, расположенными на стыке с шизофренией или с психозом, угрожающими вовлечением в эти недуги декомпенсации. Опыт показал, что это совсем не так, парадоксальным образом погра­ничные случаи представляют собой достаточно стабильные структуры вопреки (или как раз по причине) их нестабильности, и им совсем не свойственно долговременное соскальзывание в более тяжелые психопатологические организации. И все-таки, от­клоняясь от вышеизложенных размышлений, отметим, что срав­нение между истерией и пограничными случаями более очевидно, чем сравнение с обсессивным неврозом, которое также имеет законное основание. Отношение истерия-пограничные случаи интуитивно более оправданно, чем отношение, отсылающее к первоистокам, отношение между пограничными случаями и действи­тельным психозом.

Не будет ли уместным предположить, что у истерии есть склонность напоминать пограничное функционирование? И наоборот, у пограничной личности предположить некую близость к истерическим проявлениям?

На мой взгляд, именно в этом пункте у нас появляется ос­нование рассматривать пограничность как концепцию, видя ее поле игры как в отношении Я к объекту, так и между различ­ными инстанциями психического аппарата. К тому же, если мы принимаем структурную точку зрения, пограничность в равной степени будет вступать в игру и с различными единицами пси­хопатологического мира. Психоаналитическая нозография тог­да не сможет уже рассматриваться как каталог непроницаемых категорий, а скорее как сочлененная и пронизанная динамиче­скими движениями система, позволяющая представить и отно­шения между различными нозологическими единицами, и воз­можности их взаимного превращения.

Если речь идет, например, о различных неневротических структурах, которыми психоаналитическая практика вынуждена интересоваться (наряду с пограничными случаями), такими, как нарциссические личности, некоторые депрессивные или психопатические структуры, психические синдромы, описыва­ющие болезни, называемые психосоматическими, то их объеди­нение, которое мы предварительно обозначили как «неневроти­ческие структуры»-, на первый взгляд кажется разнородным и не обладающим единством. Но если мы посмотрим на этот ком­плекс под углом клиники истерии, то остается только поразить­ся тому, что каждая такая конфигурация может представлять собой основополагающие полюсы, между которыми распреде­ляются определенные формы декомпенсации истерии, когда разновидности характера и объектных отношений больше не яв­ляются достаточными для их объединения. Мы видим, что клиническая интуиция, подтолкнувшая нас к рассмотрению этих двух внешне отличающихся друг от друга единиц, может иметь более оправданное основание, чем кажется на первый взгляд.

В нашей работе изложение мотивов предшествует диффе­ренцированным клиническим подходам к сравниваемым еди­ницам; мы попытаемся предложить унифицированную теорию, учитывающую системы, в которые включены истерия и погра­ничные состояния, а также их различия, и концептуальную рамку, способную их объединить.

Необходимо немного отступить от аналитической работы, чтобы рассмотреть комплексные проблемы, подсказанные та­ким сравнением. Это оттого, что аналитический опыт и анализ переноса в их детальном исследовании выявляют менее явные отличия в психическом пространстве аналитической рамки. Но только этот опыт в самой сердцевине психоаналитической практики позволяет нам уловить основу тонких отличий, кото­рую теоретизация будет вынуждена так или иначе подвергнуть схематизации. Эта работа будет опираться главным образом на данные собственно психоаналитического опыта. Вышесказан­ное имеет целью лишь обозначить общий контур мысли. Было необходимо с этого начать, потому что детальное изложение результатов психоаналитического исследования все еще риску­ет (судя по нынешнему состоянию теории) привести к преж­девременным концептуальным базовым разногласиям.

 Цели

Попытка определить отношения между истерией и пограничны­ми случаями не может оставить без внимания целый век психо­аналитической литературы для первой и половину века для вторых. Учитывая рамки этой работы, мы не можем даже кратко изложить мнения авторов, работавших над концепциями этих недугов. С другой стороны, примечательно, что, несмотря на интуицию и намеки по поводу отношений между этими двумя клиническими единицами, ни одно исследование не рассматри­вало системно и детально общие и отличительные черты их отношений. Уточним сразу один пункт, касающийся этих отноше­ний. Истерия могла бы представлять собой лишь срез гораздо более широкого клинического поля пограничных случаев. Ту же самую проблему можно было бы поставить и по поводу обсессий или же, например, пациентов, представляющих нарциссическую проблематику. Речь идет, в сущности, только о том, чтобы обсудить зону пересечения истерии и пограничных случаев, так как можно утверждать, что истерия обладает и собственными чертами, которые не входят в изучение взаимных отношений.

Затруднительно определить точно природу этих отноше­ний. Между простым истерическим неврозом и пограничными случаями встречаются всевозможные посредники, а комплекс в целом составляет континуум. Кроме того, существование ис­терических психозов, описанных в основном психиатрами, свидетельствует о способности истерии выходить даже за пре­делы пограничных случаев. Другие авторы предпочтут про­вести более четкую демаркационную линию в пользу раздела двух полей, скорее защищая их различия, чем оправды­вая сходства. Какой бы ни была выбранная позиция, это нас не освобождает от метапсихологических дефиниций1.

Истерия, какими бы ни были ее варианты, даже ее времен­ные или конъюнктурные проникновения в поле психоза, остается, по сути, неврозом. Последний ставит на первый план для пациента проблематику отношений любви и сексуальности. Вопрос желания здесь является основным, как и вопрос объ­ектного выбора и идентификаций. Важность фантазматической и эмоциональной жизни, отношение к телу и к депрессив­ной восприимчивости здесь на первом месте.

1 Я предложил в достаточно давней работе (Green,1964) модель струк­туры истерии. Потом в 1975 г.— модель пограничных случаев. Отсы­лаю читателя к этим работам.

Пограничные случаи поддерживают отношения пересече­ния с истерией, они могут представлять все, что характеризует истерию, или часть ее черт, но в действительности невротичес­кая организация здесь отсутствует, и мы имеем дело с кон­фликтными формами, которые, отыгрывая проблематику любви (не всегда проблематику сексуальности), остаются вто­ричными по отношению к другим аспектам, в первый ряд кото­рых нужно поставить деструктивность, мазохизм, нарциссизм. Если истерическое Я всегда обнаруживает себя, представляя особую тенденцию к фрагментации и раздробленности (чаще всего это носит временный характер), то эта угроза может про­являться более открыто через склонность к деперсонализации, а легкость, с которой пациент поддается чувствам преследова­ния (без утраты отношений с действительностью) и депрессии, способна иногда вызвать серьезные регрессии, зачастую вмес­те с феноменами зависимости. Чаще всего это преходящие декомпенсации, требующие госпитализации; они сопровожда­ются периодическими перебоями в аналитическом или психо­терапевтическом лечении. Эти сбои, как правило, кратковременны, и если отношения с трансферснтным объектом были сохранены, то все возвращается достаточно быстро к исходно­му состоянию, позволяющему возобновить аналитические от­ношения и даже интерпретировать постфактум причины и про­цессы, повлекшие за собой откат. Напротив, медленный ход и трудности процессов изменений являются достаточно регу­лярным феноменом в пограничных случаях. Аналитик должен быть готов к долгому, трудному, полному козней и подвохов ле­чению, которое будет сочетать регрессии и незначительный прогресс в зигзагообразном продвижении вперед. Одним из за­воеваний в лечении является обретение большей самостоя­тельности, которая позволит пациенту освободиться от роди­тельских имаго, особенно от материнских.

Прежде чем погрузиться в суть вопроса, я хотел бы уточ­нить принятую мной позицию. Я не стремлюсь объяснить ис­терию и пограничные случаи через фиксацию на стадии разви­тия или на объектных отношениях. Ута Руппрехт-Шампера это уже сделала, подчеркивая важность фазы раннего треугольни­ка, изученной Маргарет Малер и Эрнестом Абеленом. Я же предложил для интерпретации некоторых пограничных случа­ев концепт битреугольника, означающий, что отношения меж­ду тремя партнерами эдипова конфликта скрывают на самом деле бинарные отношения с одним объектом, разделенным на две части — плохую и хорошую. Я не буду также сравнивать различные теоретические подходы: фрейдовские, кляйнианские, лаканианские и т. д. Я предлагаю рассмотреть некоторые пункты, которые объединят клинические и метапсихологические аспекты и которые приведут меня к противопоставлению того, что наблюдают в истерии, и того, что можно выявить при лечении пограничных случаев.

Последовательное рассмотрение различных точек зрения, сравнение истерии и пограничных случаев может оказаться плодотворным, рискует представить несколько разрозненную картину по затрагиваемой проблематике. Мы надеемся, что под предлагаемым нами углом зрения интересующие нас лич­ностные структуры проявят свою специфику с наибольшей ясностью.

Конфликт

Определить основной конфликт в этих двух категориях трудно, так как с течением времени стало ясно, что во взглядах на истерию произошел раскол в связи с появлением описаний оральной истерии, характеризующейся серьезной прегенитальной фиксацией. Эти описания прокладывали мост между фрей­довской теорией истерии с ее классическим генитальным уровнем, и переинтерпретацией этой теории Мелани Кляйн, выявившей важность механизмов проективной идентификации и интроективной идентификации орального происхождения. Вскоре фиксация на материнской груди стала проявляться в интерпретации переноса у истерика с большей очевидностью. Я тем не менее считаю, что, какой бы ни была феноменология симптомов истерии (склонность к токсикофшии, пристрастие к галлюциногенам, расстройство пищевого поведения с чередова­нием фаз анорексии и булимии, аддиктивное поведение по отно­шению к предметам и т. д.), для меня истерия остается связан­ной с фундаментальным конфликтом, касающимся отношений между гениталъной любовью и сексуальностью. Мы предвидим возражение, что такая проблематика настолько неопределенна, что могла бы подойти для всех наших пациентов. Этот аргумент недостаточно основательный, так как в связи с истерией речь идет не столько о любви, сколько о форме любви и о доказатель­стве любви, с одной стороны, и об ее отношении к сексуальнос­ти и к желанию — с другой. Таково фундаментальное ядро исте­рии. Можно упомянуть, что к этим классическим аспектам добавились новые, как раз относящиеся к первосцене. Отмеча­лись также и другие аспекты, немного скрытые проблематикой любовь-сексуальность. Так, была подчеркнута важность нар­циссизма и восприимчивость к депрессии. Особое внимание было обращено на злобу истерика (Khan, 1974), упреки которо­го направлялись скорее на неспособность объекта обеспечить развитие Я. В пограничных случаях мы, по-видимому, имеем дело с проявлениями, свидетельствующими о хрупкости границ Я. Если в неврозе легко выявить роль страха кастрации в паре со страхом пенетрации (типичным для женщин), то в погранич­ных случаях эти страхи заменены соответствующими им форма­ми на уровне Я: страхом сепарации, который также может суще­ствовать и в истерии, но гораздо быстрее преодолевается, и страхом интрузии (Winnicott, 1965-1975), отражающими страх отчуждения и страх зависимости от всемогущего объекта. В дей­ствительности появление этих страхов состоит в связи со стра­хом провала-разрушения (Winnicott, 1971) или захвата недоб­рожелательным и зловредным объектом. Здесь как раз и можно обнаружить роль страха катастрофы (Bion, 1970; Brenman, 1985), способного привести к проективному и непонятному по­ведению, направленному на то, чтобы сбить с толку аналитика, чтобы ускользнуть от его влияния, и даже предпринимается «усилие, чтобы сделать другого дураком» (Searles,1977). Во всех этих случаях доминирует желание мести и агрессии; на этом основании мы понимаем, что деструктивность — это центр проблематики пограничных случаев.

Подводя итог, в немного схе­матичной форме мы можем сказать, что в истерии преобладают конфликты, связанные с эротическими аспектами психики, тог­да как в пограничных случаях именно деструктивность занима­ет авансцену, стремясь исказить или перекрыть эротическую проблематику.

Травма

Вопрос о травме, начиная с Фрейда и до сегодняшнего дня,— это тот вопрос, который лучше всего отражает эволюцию психоаналитической клиники и проблем, поднимаемых совре­менной техникой. Мы знаем, что в начале своего творчества Фрейд определял природу травмы как сексуальную. Обращена ли травма на соблазнение или на фантазм о соблазнении, это не меняет сути. А суть глубинно связана с сексуальностью. С дру­гой стороны, реальная травма и фантазм, далекие от того, что­бы взаимоисключаться, чаще всего комбинируют свои воздей­ствия.

Впоследствии поле травмы несколько расширилось. Сексуальность перестала быть однозначной причиной травмы. Благодаря Ференци (1982) природа травмы изменилась, и ее воздействия усилились. Сексуальность уже не была единствен­ной, подлежащей рассмотрению; Ференци, защищая свою кон­цепцию смешения языков, описывал незамеченную модаль­ность травмы, затрагивая позицию объекта (и следовательно, позицию аналитика). Он интерпретировал воздействия травмы на уровне Я: серьезные торможения, поражения психического аппарата, губительные последствия непонимания, холодности и т. д., подчеркивая глубину ущерба. Травма здесь относится как к ответам объекта, которые отсутствовали, так и к тем реакци­ям, которые давались несоответствующим образом, чтобы удов­летворить желание взрослого или чтобы предотвратить отчая­ние ребенка.

Вслед за Ференци другие авторы развивали это направление мысли. Особенно это относится, на мой взгляд, к Винникотту, тогда как Мелани Кляйн акцентировала меньше внимания на материнском ответе, чем на эндогенных источни­ках психики. Как бы то ни было, все сказанное можно резюми­ровать в упрощенной схеме, напрашивающейся с неизбежнос­тью: мы отмечаем открыто сексуальный характер, постоянно действующий в истерии, где инцестуозное соблазнение, прямое или символическое, отсутствует редко, а в пограничных случа­ях речь идет о локализации в Я травматических воздействий, связанных с материнским влиянием. Некоторые теории пыта­ются комбинировать эти два аспекта, и тогда мы будем рассма­тривать у женщин инцестуозные фиксации на отце как способ защиты и средство против отношений с матерью, окрашенные ранним отвержением или поддерживающиеся амбивалентным слиянием, в основе которых лежит неадекватное отношение к ребенку и непонимание его нужд.

Следует особо подчеркнуть, что нельзя пренебрегать влияниями извне, составляющими часть работы психики субъекта. Внешние патогенные источни­ки вызывают серьезные субъективные нарушения, тем более сложные для интерпретации, если субъект защищается от пато­логии (совершенно бесспорной) объекта, от которого он зави­сит. Это может повториться в переносе. А плохо налаженные отношения между Я и объектом могут, в свою очередь, сексуализироваться, и это дает нам право говорить уже о гомосексу­альности, квалифицируемой как «первичная», в отношениях между дочерью и матерью. Такие отношения любви нередко можно встретить между матерью и дочерью, находящейся уже в достаточно взрослом возрасте. Чаще всего речь идет о девоч­ке, но и мальчик не избегает этой участи. Эти любовные отно­шения устанавливаются на фоне зависимости от поведения и чувств матери и не проходят со временем, а поддерживают вза­имные бесконечные упреки, которые будут повторяться в пере­носе. Мы легко догадываемся о неутоленной жажде любви (ко­торая никогда и не будет удовлетворена) ребенка по отношению к матери, жажде любви, соответствующей настоятельному, не­реализуемому материнскому запросу, который мать выставля­ет ребенку, чтобы он вписывался в тот образ, который она со­здала, способствуя таким образом расцвету ложной самости (Winnicott, 1965). В пограничных случаях все зависит от спо­соба, которым субъект переживает эту ситуацию, а именно от защитных реакций, которые вызывает в нем такая ситуация и которые могут располагаться от глубокого расщепления до про­ективного поведения, почти бредового, смещенного на симво­лические материнские эквиваленты, или до реакций глубокого отчаяния, способных привести к достаточно серьезным суици­дальным попыткам, подвергающим опасности жизнь субъекта. Иногда в связи с отвержением объектом, символизирующим мать, можно наблюдать яркие регрессии, оральные и анальные, которые влекут за собой госпитализацию, к счастью, кратковре­менную. Продолжительность травмы подчиняется также коли­чественным факторам. Если это верно, остается только, чтобы количественные изменения перешли в конечном счете в каче­ственные; это происходит, когда дезорганизация достигает Я, изменяя картину в сторону пограничных случаев.

Защиты

Известно, что именно по поводу истерии у Фрейда появи­лась потребность постулировать концепт «патологической за­щиты», которая будет называться вытеснением. Много было дискуссий для установления того, было ли обращено вытесне­ние только на представления, а аффекты лишь подавлялись (концепция, защищаемая Фрейдом в 1915 г.), или же аффекты тоже могли, в свою очередь, быть вытесненными (концепция Фрейда 1923 г.). На мой взгляд, нет сомнений в том, что работа вытеснения совершается, только если аффекты сведены до со­стояния незначительности. Тем не менее вслед за Шарко поддер­живается точка зрения (Widlocher, 1992), что истерия может рассматриваться как болезнь памяти. Мы помним: «Истерик страдает воспоминаниями». То, что по-настоящему травма­тично, так это возвращение вытесненного воспоминания; это бо­лее травматично, чем само травматическое событие, которое должно было быть вычеркнуто из сознания. Однако позднее Фрейд вынужден был описать и другие защиты: отвержение (Ververfung), отрицание (Verleugnung), отказ (Уегпетип§), кото­рые прибавились к вытеснению (Verdrangung). Я предложил сгруппировать этот комплекс под названием работа негатива (Green, 1993). Если верно, что несмотря на преобладание вытес­нения у истерика можно констатировать по случаю и вмеша­тельство других модусов, таких, как расщепление, первое все же остается наиболее важным. Тем не менее под влиянием совре­менных тенденций психиатрии в психоаналитический словарь вернулся термин «диссоциация», который пытается занять место «вытеснения». Это может быть также ретроспективным вли­янием концепций Пьера Жане. Как бы там ни было, что касает­ся пограничных случаев, кажется, не только расщепление зани­мает значительное место в клинике и проявлениях переноса, но можно, кроме того, констатировать и появление крайних защит­ных форм, принимающих вид негативных галлюцинаций мысли в отношениях с желанием (Green), которые, вероятно, указыва­ют на то, что мы имеем дело не только с проявлениями вытесне­ния, но и с механизмом негативации, обращенным на восприя­тие мысли через слова. С тех пор мы понимаем, что не только феномены желания склонны к стиранию, но и сама работа мыс­ли в возникновении различных типов представлений, подверг­шихся атаке на связи (Bion, 1967а), относящиеся к их разным ас­пектам (вербализация, фантазм, движение влечений и т. д.). В течение долгого времени такая подрывная работа будет пре­пятствовать любому инсайту, т. е. любому осознанию ситуации конфликтной проблематики в целом. Только отдельные аспек­ты, обретенные на сеансе, временно избегают негативации и ча­сто обречены быть стертыми после сеанса. Мы видим, что меж­ду различными типами защит устанавливается тонкая игра, напоминающая сизифов труд, требующий бесконечного терпе­ния со стороны аналитика, которого всего лишь склоняют запускать в ход контрпереносное поведение, симметрично отверга­ющее пациента.

Бессознательное и Оно

Начиная с истоков психоанализа роль бессознательных фантазмов стала предметом богатой теоретизации, выявившей, в ча­стности, роль бисексуальности. Но конверсия позволяла субъ­екту производить короткое замыкание, блокирующее появление фантазматизации, мешающее появлению страха и усиливающее защиту «очаровательным безразличием», которое Фрейд интер­претировал как тотальный успех вытеснения. Однако если бес­сознательные фантазмы не перестали занимать важное место в психопатологии истерии, то развитие психоаналитической мыс­ли склонилось, особенно под влиянием идей М. Кляйн, к изме­нению интерпретации бессознательных фантазмов в сторону прегенитальности, подчеркивая роль архаичных форм, где наблюдаются страхи уничтожения. Истерик всегда обвинялся в обмане, во лжи и в театрализованных фальсификациях. Вопрос может проясниться только через отсылку к защитным мерам, которые отражают некую форму, мощно поддерживаемую неже­ланием их осознавать. В пограничных случаях мы стоим перед лицом дилеммы, у которой отсутствуют промежуточные струк­туры, способные разрешить конфликт. А именно мы, скорее все­го, имеем дело с грубым столкновением между проявлениями Оно, а не только бессознательного, состоящими из движений влечений, которые вызывают мощные разрядки в тело или в дей­ствие, нечто вроде регрессивных миниатюр, перед которыми должны быть запущены драконовские защиты, поддерживаемые массивными регрессиями, имеющими ту же цель. Если только это не обратное, и мы должны тогда должны рассматривать драконов­ские защиты как вызывающиеся против прорыва влечений. Как раз здесь и появляются пищевое аддиктивное поведение, токсико-маническое или медикаментозное поведение, продолжительное и повторяющееся бегство в сон, более или менее скрытое суици­дальное поведение, соматические регрессии, переход к действи­ям, выражающим гнев, ярость и беспомощность и т. д. Легко можно догадаться, что все эти крайние проявления нагружены, в сущности, деструктивностью, которая направлена либо на объ­ект, либо обращается на Я. Именно в эти критические периоды отношение аналитика и является основополагающим. Выжива­ние его мыслительной способности, его сопротивление деструк­ции, объектом которой является аналитический процесс, и от­сутствие отвержения с его стороны, которое всячески пытается спровоцировать пациент, подвергая испытанию контрперенос аналитика, помогают справиться с желанием разрушать объект или себя, но могут иметь то нежелательное последствие, что со­здают новые фиксации на аналитике, не переносимые на другие объекты.

Тело

Отношение истерика к своему телу через сексуальное и бисексуальное опосредование — это как раз то, что всплывало на первый план в клинических описаниях, восходящих к древ­ности. Конверсия и сейчас является проблемой. Конечно, ее встречаемость намного снизилась по сравнению с ее «расцве­том и культом», в чем обвиняли Шарко. Достаточно пикантно, что сегодня возвращаются, за пределами психоанализа, к оппо­зиционному тезису Бабинского, видящего в этом всего лишь влияние суггестии. Недавние исследования по конверсии (Desrouesne, 1994) показывают, что она не исчезла, поражает в основном женщин, а у мужчин появляется только в определен­ных условиях, например, в тюрьмах или в армии. Сейчас скло­няются к тому, чтобы развести конверсию и истерию, считая, что каждая из них может появиться отдельно, независимо друг от друга. Но по этому поводу надо сформулировать некоторые ограничения, в смысле определения пространства, в котором конверсия действительно могла бы вбирать в себя совпадаю­щие с истерией психические проявления. В связи с этим сей­час наблюдается тенденция говорить о феноменах диссоциа­ции. Этот новый опыт достаточно любопытен, но не потому, что он возрождает теорию Жане, а потому, что отстаивает связь между диссоциацией и шизофренией. Как бы там ни было, ле­чение конверсии (Lapastein, 1994) возобновляется на базе уста­новок, превозносящих суггестию. Нельзя, действительно, ожи­дать от интерпретации, выраженной нейтрально, что она будет достаточна для устранения симптома, так как, можно сказать, отношение аналитика, освобожденное от всяких эмоций, вы­шибается клином очаровательного безразличия пациента, ко­торый не позволяет затрагивать себя интерпретативными предложениями аналитика. Можно рассматривать некоторые симптомы конверсии (типа боли в щеке, представляющей со­бой унижение, являющееся результатом воображаемой поще­чины) как символическую деметафоризацию. Как бы там ни было, конверсия потеряла свою роль первенства уже при жиз­ни Фрейда (он ее едва упоминает в работе «Торможение, симп­том и страх», 1926), а отношение истерика к своему телу далеко от того, чтобы быть окончательно освобожденным от исполь­зования этого механизма. Тело истерика, чтобы внешне выгля­деть менее перевозбужденным сексуально, остается телом бо­лезненным, всегда подверженным беспокойствам, берущим начало в эмоциональной жизни и в сексуальности. Это тело утомлено всевозможными расстройствами аппетитов — к еде, к алкоголю, к лекарствам или к наркотикам, которые выстав­ляются напоказ гораздо легче, чем сексуальные аспекты. Такое болезненное тело должно страдать, чтобы существовать и что­бы ощущать себя как тело, пережившее работу негатива, состо­ящую в уничтожении этих запросов и требований удовольст­вия.

Остается один спорный вопрос. Это вопрос отношения к психосоматике. В классическом смысле концепции Пьера Марти (1990) противостоят такому союзу, хотя они допускают су­ществование пограничных с психосоматикой случаев, таких, как аллергические пациенты. На основании своего опыта я могу засвидетельствовать их сосуществование. Но здесь исте­рическая структура отмечена особым образом. Здесь преобла­дают феномены идеализации, расщепления, отрицания, жела­ние защищать объект, рассматриваемый как слишком хрупкий, чтобы выносить проекции субъекта и особенно проявления агрессивности в его адрес, и очень высокая чувствительность, доходящая до крайних идентификаций, к моральным и физи­ческим страданиям других. Вопрос отношений между истери­ей и психосоматикой требует новых исследований.

Аффекты

Со времени возникновения психоанализа аффект занимал место первого плана в истерии — сначала в связи с концепцией подавленного аффекта, затем в связи со значимостью, присвоен­ной отношениям удовольствия и неудовольствия: пример исте­рического отвращения как доказательство вытеснения (неудо­вольствие для системы сознания; удовольствие для другой системы — бессознательного). Впоследствии благодаря продви­жению познания истерических форм, которые уже не казались так жестко привязанными к фиксациям генитального или фал­лического порядка, и благодаря новой теории, проясняющей конститутивные черты прегенитальных структур (Bouvet, 1967), акцент делался на бурных, разрушительных и дезорганизующих аспектах истерических форм в их крайних проявлениях. Все это подходит, в частности, к состоянию страха. Чем меньшее отно­шение имеет истерия к генитальным формам фиксации, тем меньший страх преобладает в форме сигнала тревоги и тем боль­ше он принимает вид так называемого автоматического страха.

Когда мы имеем дело с пограничными случаями, передача стра­ха и его интенсивность ведут к серьезным деструктурируюшим состояниям. Именно к этим пациентам относятся понятия ката­строфических страхов (Bion, 1970; Brenman, 1985) или муки мученической (Winnicott, 1965). Во всех этих случаях можно отчетливо выделить важность аффектов зависти, ярости, беспо­мощности, которые указывают на двойное вовлечение деструктивности и нарциссизма. И если существует зависть к пенису у пациентов-женщин этой категории, то такой фантазм относят­ся прежде всего к желанию обладать агрессивным органом, и пенис рассматривается в этом качестве. Став мишенью через обращение, Я оказывается под угрозой разрушения. Если могут иметь место феномены деперсонализации и чувства раздроблен­ности или фрагментации, то редко бывает, чтобы эти черты, при­сущие шизопараноидной фазе, длились бесконечно. Наоборот, опрокидывание в депрессию с превалированием аффектов опу­стошенности, вялости, ничтожности (Winnicott, 1965) часто ус­танавливается на продолжительное время, приобретая хрониче­ский характер. Между истерией и пограничными случаями депрессия занимает место постоянной угрозы; с варьирующей интенсивностью она может двигаться в диапазоне от простой невротической депрессии, содержащей прямые обвинения в ад­рес объекта, до более тяжелых форм нарциссической структуры, более близких к меланхолии, в которой преобладают самообви­нения и мысли о недостойности и обиде. Из этого следует колос­сальная значимость непроработанного траура (Cournut, 1991), тогда как анализ переноса обнаруживает стойкое упорство фик­саций на инцестуозных объектах, невозможность от них отсепарироваться и проработать траур. В более эдиповых формах оп­ределяющим является опять же вопрос объектного выбора, выходящий на первый план, и субъект не может отречься от фиксаций на одном из двух родителей, чтобы выбрать другого, как если бы такой выбор означал невозможность сохранить дру­гого. То, чего он желает, так это возможности владеть обоими, од­новременно объединяя их в форме конденсата отца и матери. Первосцена или отрицается, или же превращается в фантазм особо травматичной формы, где родители соединены в бесконеч­ном коитусе, порождающем чувство ярости и беспомощности; беспомощность выражается в невозможности найти свое место в этом фантазме через идентификацию с одним из двух партне­ров и в невозможности их разделить. Но в пограничных случа­ях депрессивная проблематика превалирует обратное, а именно то, что субъект страдает от разочарования к обоим родительским объектам. Эти случаи особенно тяжелы, так как ненависть не уравновешена любовью, которая могла бы поддерживать вкус к жизни, а нарциссизм субъекта отягощен отсутствием идентифи­кационных опор.

Представления

В первых исследованиях истерии открытие представлений, в частности представлений о вещах или объектах, стало путем доступа к бессознательному. Признание фантазмов, связанных с бисексуальностью, ознаменовало начальные этапы теоретиче­ских изысканий Фрейда. Впоследствии отношения между пред­ставлениями о словах и представлениями о вещах расширили поле этих исследований. По мере развития знаний хрупкость вторичных процессов (по сравнению с обсессивным неврозом), важность аффектов и фантазмов, которые с ними связаны, сдвинули акцент на первичные процессы. Тем не менее вслед за Лаканом (1966) некоторые авторы пожелали вернуть значи­мость речи (Rosolato, 1988). В сущности, можно было бы ска­зать, что исследуется именно наименование аффектов, истерия все больше удаляется в свою исконную область невыразимого, аффективного, непонятного и иррационального; эти предпочте­ния ведут к обесцениванию ясности, поскольку такие представ­ления всегда можно упрекнуть в излишней абстрактности. Все происходит так, как если бы то, что входит в разряд интеллек­туального знания, ранило истерика, так как неразрывно связа­но с тем, что жестко, холодно, сухо, т. е. с тем, что отдаляется от выспренного, синкретичного, чувственного, где слова и не нуж­ны. Часто анализируемый отказывается сообщать свои мысли аналитику, считая, что последний якобы должен понимать его, не прибегая к помощи слов. Такое общение связано, разумеет­ся, со значимостью превербального обмена и с зеркальными отношениями между матерью и ребенком. Когда же мы имеем дело с пограничными случаями, мы отмечаем нечто большее — настоящую неспособность к представлениям (репрезентатив­ную несостоятельность), а точнее, часто представления погло­щаются прямыми движениями влечения, как короткое замыка­ние, приводящее к выбросам через действие или к разрядкам в сому. В этом случае можно говорить о скудости психического опосредования и об отсутствии промежуточных структур, что придает грубый и сырой вид материалу или же делает его труд­нопонимаемым из-за слабой опоры на вербальные формы. Можно, конечно, предполагать существование фиксаций либи­до на прегенитальных фазах. Но иногда, хотя такой способ об­щения («понимание без слов») и желателен для анализируемо­го, очень страшит его, так как анализируемый видит здесь замаскированную форму угадывания мысли всемогущим объ­ектом, от которого он должен защищаться, .чтобы не оказаться в полной его власти.

Я, нарциссизм, идентификация

В классических истерических неврозах, в принципе, мы не имеем дела с регрессиями Я, а только лишь с возвращением на предшествующие либидинозные фиксации. Разумеется, когда акцент сдвинулся на прегенитальную истерию, то интеграция Я еще больше была поставлена под вопрос. Действительно, Я больше ослабляется вследствие применения более архаич­ных защит (расщепление, отрицание, проективная идентифи­кация), чем вытеснения. В пограничных случаях хрупкость Я чувствуется сразу же. Это то, о чем уже сообщал Фрейд в ра­боте «Анализ конечный и бесконечный» (1937). Также погра­ничные случаи явно свидетельствуют об объектной несостоя­тельности, от которой страдает пациент. Труды Винникотта внесли решающий вклад именно в эту область. Обычно разде­ляют пограничные случаи и нарциссические личности. Как бы ни было оправданно такое различение, нарциссический сдвиг регулярно присутствует в пограничных случаях. Их чувстви­тельность и уже отмеченная значимость проблематики траура позволяют это констатировать. Эти пациенты кажутся раздав­ленными и обиженными в самом своем существе. Анализ зай­мет много времени, чтобы восстановить их уважение к себе, настолько недостаточное, что оно связано с чувством вины.

Здесь мы хотим сделать особый акцент на роли идентифи­каций. Функция идентификаций хорошо известна со времен первых психоаналитических исследований истерии. Эти ис­следования только обогащаются по мере приобретения психо­аналитического опыта. Были описаны поверхностные, много­численные, разнообразные, противоречивые, изменяющиеся идентификации (широко известна лабильность настроения ис­терика), которые контрастируют со слабостью глубинных идентификаций. Это «хамелеоновская» защита поверхно­стного исследования у истерика. Поверхностная истериче­ская идентификация действует как «улавливатель внешнего». В этом она противоположна интроективной идентификации, которая находится в контакте с внутренними объектами. О за­щите же мы говорим по многим причинам. С одной стороны, идентификация позволяет осуществлять усваивающее озна­комление с объектом, но на самом деле дистанцированное; при­норавливаясь, истерики стирают свою инаковость и предвидят движения другого. С другой стороны, вылепливая себя по мо­дели, представленной объектом, они надеются заставить за это себя любить. Нужно скрыть свое отличие, разлад с ним и не показать то, что есть на самом деле, из страха быть отвергну­тым. Эта бессознательная тактика чаще всего кратковременна, и вскоре, при первом же удобном случае, драматизация выйдет на поверхность в форме острого конфликта по самому нич­тожному поводу. Попытка стать хозяином поверхности из-за неумения распознать глубину обнаружит свою защитную функцию благодаря эротизации. Мы знаем наизусть маневры истерического соблазнения, приводящие к отступлению в са­мый последний момент. Эта эротизация противоположна глу­бинной эротизации, которая остается опасной, ответственной как за фригидность, так и за импотенцию.

Далее раскроется трудность любить, так как — мы об этом уже упоминали — именно связь сексуальность-любовь и является опасной в той мере, в которой она свидетельствует о тотальном задействова­нии «тела и души», слишком проблематичном для истерика, который проецирует на объект то же непостоянство, если не сказать несостоятельность, которое живет в нем самом. Как заметил Винникотт (1965), аналитик для этих пациентов не «как мать», а и есть сама мать. К тому же фактор неясности в понимании материала аналитиком связан с феноменом иден­тификационной путаницы. Я хочу сказать, что мы находимся вне феноменов резонанса и зеркального отражения между Я и его объектами. Я пациента не знает больше, к какому лицу оно относится. Пациент открыто признается, что в некоторых об­стоятельствах он растерян и, кажется, не знает, является ли он самим собой или какой-либо другой фигурой родственников (дядей, тетей). Еще более парадоксальным является то, что в критические моменты (если у пациента есть дети) у него созда­ется впечатление, что идентичности родителя и ребенка поме­нялись. Взрослого отца охватывает сильная и неукротимая зависть и желание обладать пенисом своего маленького трех­летнего сына, как если бы этот пенис был больше, чем его соб­ственный, или же он будет констатировать у своего ребенка на­личие инцестуозных влечений к матери, которые раньше были у него самого, и будет терзаться мыслью об их возможной реа­лизации через полный обмен ролями. Эти проявления, кото­рые могут быть интерпретированы в терминах проективной идентификации, будут гораздо лучше охарактеризованы, на мой взгляд, через идентификационную путаницу с перекрещи­ванием и обменом между целыми объектами.

Объект

Можно было бы в целом рассматривать проблему диффе­ренциации истерии и пограничных случаев исходя из объект­ных отношений. Мы должны опять-таки ограничиться, за неимением времени, короткими замечаниями. Снова противо­стоят друг другу самые доброкачественные формы истерии и те, организация которых относится к очень ограниченным фаллическим фиксациям, занимающим место в глубине ком­плекса кастрации, где задействованы бисексуальность и отно­шения между эротическими и агрессивными влечениями вну­три путаницы, поддающейся разрушению и восстановлению. Действительно, эта концепция истерии в конечном счете ста­ла рассматриваться как немного идеальное видение недуга. Время шло, и исключительный характер фаллической и гени-тальной фиксации был оспорен, что вызвало потребность в переинтерпретациях. Что бы там ни было, восприимчивость к депрессии явилась поводом к переоценке роли объекта. Если в формах классической истерии символизация изобилует, то в формах прегенитальной истерии ее проявления менее оче­видны или более недифференцированы. Точнее, символиза­цию нужно выводить посредством мысли, так как совершенно невозможно опереться на ее опознаваемые формы. В погра­ничных случаях можно подвергнуть изучению настоящую де-дифференциацию (опрощение, утрату специфических черт) процесса символизации. Вопросом здесь является функция субституции. В формах классической истерии она относится к объекту (фантазматическому) влечения, характеристикой которого является случайность выбора элемента сборки вле­чения, т. е. его подвижность, а следовательно, пригодность к замещению. Эта концепция, согласно которой невроз рассма­тривается как негатив перверсии, свидетельствует о символи­ческих трансформациях фантазматического объекта как о на­иболее простых перверсиях; полиморфная извращенность ребенка тоже позволяет все это наблюдать. Однако чем боль­ше мы приближаемся к пограничным случаям, тем больше объект, встречающийся нам в этом направлении, наоборот, не способен к замещению, обязательному, незаменимому, необхо­димому для выживания индивида (Green, 1995а). Поэтому в этих структурах место занято страхами сепарации и интрузии. Мы видим смещение конфликта от отношений между влече­ниями и Сверх-Я к отношениям между Я и объектом. Все это прямо отражается на переносе и на том, какими будут интер­претации. Это позволяет догадаться о по-настоящему травма­тической роли обычных сепарации с аналитиком (выходные, короткий или длинный отпуск). Мне кажется очень важным давать анализируемому возможность оставаться в контакте с аналитиком или же находить возможные заместители на вре­мя разлуки. Винникотт иногда провожал своих пациентов в больницу, место, где они могли бы дожидаться его возвраще­ния. То, что я хочу подчеркнуть, связано не столько с грубым фактом сепарации, сколько с невозможностью (перед которой оказывается пациент) иметь представление, каким бы оно ни было, об аналитике во время его отсутствия. Не рекомендуется, конечно, закрывать глаза на возможные манипуляции па­циента, наносящие вред контрпереносу, но мне кажется необ­ходимым предоставлять возможность сообщения с объектом (оставить, например, номер телефона, по которому можно свя­заться с аналитиком). В моей практике благодаря такому сред­ству мне всегда удавалось избегать серьезных регрессий у па­циентов в период достаточно долгой разлуки, например, на протяжении лета.

Сверх-Я

Нам известна полемика, которая развернулась в этом пунк­те между фрейдистами и кляйнианцами,— речь идет о непри­косновенности Фрейда в смысле постэдипова происхождения Сверх-Я, тогда как М. Кляйн и ее сторонники отодвинули воз­никновение этой инстанции, возводя ее к более раннему возра­сту. Проблема сосредоточена на чувстве вины, прежде всего бессознательного. В истерическом неврозе вина связана с бо­лее или менее смутной боязнью запрещенных желаний, эроти­ческих и агрессивных, с необходимостью бороться против них и поддерживать их вытесненными, насколько возможно. Мы все прекрасно знаем о решающем развороте, постигшем кон­цепции Фрейда, когда он был вынужден обнаружить силу, со­стоящую в господстве бессознательного чувства вины, которую он предпочел, впрочем, назвать потребностью в самонаказании. Здесь мы можем вспомнить проблему мазохизма. Совершенно точно, что Фрейд склоняется в работе «Анализ конечный и бесконечный» (1937) к мнению о существовании плавающей деструктивности, которая не связывается Сверх-Я и, следова­тельно, не зависит от чувства вины. Этот вопрос не может быть разрешен в рамках этой работы. Что совершенно достоверно, так это то, что в этом случае мы сталкиваемся с самыми страш­ными исходами негативной терапевтической реакции, часто отмечаемой в пограничных случаях и связанной со смертонос­ным навязчивым повторением. Что бы мы ни думали об этой свободной деструктивности, кажется правдоподобным, что рассматриваемое Сверх-Я не может быть достаточно проясне­но через борьбу, ведущуюся против запрещенных желаний. Как минимум, существует и эротизация страдания, связанная с мазохизмом, но сверх того можно, как показал Винникотт, выявить роль вовлечения в испытание объекта, который дол­жен обязательно выдерживать возобновляемые разрушитель­ные атаки, которые если не достигают цели, то дают выход в порочный круг. Аналитик в качестве объекта должен выдержи­вать эти возобновляющиеся попытки обращения в небытие (Winnicott, 1971), Как раз тогда, когда доказано наконец, что аналитик-объект не поддался этим неоднократным атакам, т, е. остался самим собой, и оказывается возможным начало восстановления и может быть установлено менее зависимое объектное отношение. Но и другие формы могут проявляться в этом случае. Действительно, отмечают существование объ­ектных отношений, очень трудных для переделки, основанных на базе преследования, исходящего частично от других, и под­кармливающихся самоагрессией, приводящей к отчаянию, са­ботирующей любое осуществление удовольствия или любую нарциссическую выгоду. В переносе, когда предлагается анализ переноса, анализируемый всегда на это реагирует либо через обвинение способа, которым повел себя аналитик, либо через отсылку к внешним обстоятельствам, жертвой которых субъ­ект якобы был.

Полюсу преследования симметрично соответствует полюс идеализации. Последний, обращаясь на аналитика, поперемен­но сочетается с преследующим отношением в его адрес, или же это происходит по отношению к любому другому объекту по­бочного переноса. Но самое опасное происходит, когда эта иде­ализация становится идеализацией самой себя, ведущей к за­пуску самых мощных отрицаний и имеющей тенденцию к отказу от части себя, части, связанной с желанием, в частности сексуальным, и с влечениями. Самым трудным является осо­знание удовольствия страдать, запущенного благодаря мазо­хизму.

Наконец, другая возможность — угроза суицида — являет­ся причиной постоянной заботы со стороны аналитика. Если мы знаем поверхностный, а точнее, робкий характер суици­дальных попыток у истерика, то понятно, что его желание уме­реть на самом деле гораздо менее сильное, чем желание чудес­ным образом выйти из болезненной ситуации, непереносимой

эмоционально. Суицид же пограничных случаев, наоборот, го­раздо более опасен. В этих случаях, если приемы остаются по­хожими на те, к которым прибегает истерик (медикаментозный суицид), то результат зачастую драматичен, а попытки могут закончиться продолжительной комой. Также трудно провести различие между попыткой выхода из ситуации, кажущейся неразрешимой со всех сторон, с доминирующим желанием по­спать, и ситуации с непреодолимым влечением умереть. В лю­бом случае страх чрезмерен, а Я встает вровень с травматизмом и не способно даже на наименьшую психическую переработку. Мир еще раз должен быть измерен сквозь призму деструктив-ности, направленной на объект или на Я. Во всяком случае, когда такие попытки возникают в период анализа, очень важ­но, чтобы объект был присутствующим. Здесь противостоят друг другу жесткая нейтральность, приемлемая с точки зрения чистой истерической проблематики, и глубинная нейтраль­ность, которая не исключает присутствия и свидетельства на­дежности объекта, который не отвечает крючкотворством или безразличием. Аналитики, занимающиеся пограничными слу­чаями, знают, что им постоянно нужно оценивать свою контр­переносную позицию, чтобы, как говорится, знать, как далеко можно заходить.

Главная дискуссия

Можно ли приступить к обобщению различных тем, обзор ко­торых мы только что представили? Если это возможно, то, ко­нечно же, на основании данных переноса и контрпереноса. Та­кое усилие обязывает прежде всего упорядочить впечатления, которые особенно не поддаются перегруппировке, учитывая вдвойне изменчивый характер клиники истерии и клиники пограничных состояний. Поэтому лучше было бы говорить о переносе в отдельности. Тем не менее мы вынуждены делать обобщения, чтобы позволить оформиться концепции. В общем и целом мы сделали акцент на эротической природе истери­ческих фиксаций — полюсе, который мы противопоставили деструктивному превалированию того, что наблюдают в погра­ничных случаях. Таким же образом мы в общих чертах противопоставили относительно организованное истерическое Я его отягощенной форме в пограничных случаях. Кроме того, мы подчеркнули значение бисексуальности у истерика, тогда как ее роль более расщеплена в пограничных случаях, а нарцисси-ческая проблематика здесь давит более явным образом, к тому же мы увидели, что можно отстаивать идею континуума в свя­зи с проблематикой траура и его следствия — депрессии — меж­ду истериком и пограничным случаем. Тем не менее можно было бы посмотреть на вещи сквозь призму, направленную не только от поверхностного в глубину или от более легкого к более тяжелому. Применив понятие хиазма, мы склоняемся к колебательному движению. В действительности все происхо­дит так, как если бы истерик имел тенденцию, регрессирую­щую к повторению, чаще всего лабильную, тенденцию, которая прослеживается в траектории, идущей от фаллической и гени-тальной истерии до так называемой оральной истерии, тогда как, напротив, пограничные случаи, располагающиеся на гра­нице различных организаций, гораздо более регрессивных, будь то психозы, депрессии или нарциссические и перверсные структуры, имеют, наоборот, тенденцию тяготеть к объектному полюсу после отмеченных нами регрессивных попыток, где истерия является одним из выходов среди прочих.

Если рассматривать отношение между фаллогенитальной формой истерии и той, которая квалифицируется как оральная, вполне возможно, что разница между ними зависит от сущест­вования значимых анальных фиксаций, которые позволили осу­ществить переход к более поздней форме, или же они формиру­ют буфер против соскальзывания в оральность. Эти анальные фиксации ответственны за аспекты характера, сходные с невы­носимыми чертами поведения истерика. Это чаще всего прово­кации, подвергающие испытанию безусловную любовь объекта, играющие на возможности отвержения, неожиданное появление которого подтвердило бы страхи, приведшие к переходу к дей­ствию, предназначенному усилить через повторение убеждение в злом, неудовлетворяющем и несостоятельном характере объ­екта, чтобы как бы проверить реальность проекций на родите­лей. В пограничных случаях поведение, которое мы только что описали у истерика, является менее ясным в переносе и приоб-

ретает особо хаотичные и зачастую невразумительные формы. Аналитик часто пребывает в растерянности, страдая от чувства вины по поводу своей несостоятельности, и во власти внутрен­них упреков от того, что он плохой аналитик, настолько, что до­ходит до повторения травм, нанесенных плохой матерью. Это и есть цель манипуляций, которой добивается пациент. Эта ситу­ация, вызывающая серьезные контрпереносные трудности, ста­ла гораздо более переносимой с тех пор, как Винникотт заявил о существовании ненависти в контрпереносе и уточнил, что в таких случаях аналитик используется в качестве собственной несостоятельности. Аналитическая рамка, вместо того чтобы быть облегчающим фактором, становится, наоборот, особенно неадекватной, неадаптированной к нуждам пациента, благопри­ятствующей возникновению образа аналитика-матери, некомпе­тентного, грубого, если не сказать, перверсного. Бывает, устанав­ливаются ситуации, когда контрперенос зеркально отвечает на перенос. Для каждого из партнеров вопрос тогда сводится к тому, кому же первым удастся оставить другого в дураках. От­сюда проистекает важность сдержанного поведения или же предвосхищения опасностей и прибегание к маневрам с целью сохранения контроля над объектом. В истерии запускается прежде всего эротизация, в пограничных случаях она менее оче­видна. К тому же пограничные случаи отыгрывают регрессив­ные ситуации, иногда проявляющиеся на сеансе и стремящиеся символизировать отношения младенца с идеальной грудью (ис­пользование подушек как репрезентация груди матери, одежда, свернутая в комок для того же употребления, свертывание кала­чиком на диване). Напротив, иногда доминирует преследование (швыряние подушек через комнату, кризы, выражающиеся в ду­гообразных движениях). Эти манифестации имеют значение отыгрывания и через разрядку, которая их сопровождает, пред­ставляют собой «реализацию?» по отношению к внутреннему миру пациента. Все эти перипетии заставляют думать о невоз­можности достижения контакта с хорошим объектом. Послед­ний переживается как недоступный, не могущий быть исполь­зованным или занятый для использования-наслаждения кем-то другим. Идентификация с другим объектом как более удовле­творяющая позиция, т. е. истерическая идентификация, не действенна в пограничных случаях. Скорее здесь мы имеем дело с отношениями взаимного надзора, где заключенный и тюрем­щик — неразделимы и каждый обладает властью удерживать другого, делая его неподвижным. Главное в том, что ситуация мало эволюционирует или же остается неизменной.

Что касается проблемы фиксации, самый заманчивый вы­ход для разрешения противоречий — отодвинуть фиксацию назад, располагая ее как можно ближе к началу жизни. Имен­но так происходит с оральной истерией, которая соотносится с ранним треугольником, с игрой туда-сюда между последней и эдиповым треугольником. А еще, когда маниакально-депрес­сивный полюс выходит на первый план, можно предположить, что невротические механизмы расстроены и что сцена переме­щается теперь в театр отношений между Я и объектом, запус­кая драмы, содержащие фантазмы взаимного пожирания. Мы уже рассматривали слитную роль страхов кастрации-сепара­ции и пенетрации-интрузии. Расстройство нарциссической сферы ведет к интенсификации защит, вина присовокупляет­ся к стыду, а вытеснение представлений дополняется отрица­нием восприятия.

Прежде чем перейти к заключению, нам необходимо разо­браться с ролью отца. Последний, как известно, принимает контрастные обличья: соблазнителя — инцестуозного, всемо­гущего или же, напротив, обесцененного, несостоятельного и всецело подавленного матерью. Тем не менее фиксация на пенисе отца может интерпретироваться двояко. С одной сто­роны, это то, что имеет объект, чтобы владеть матерью и при­вязывать ее к себе, но, с другой стороны, амбивалентность ма­теринского объекта, прямая или спроецированная на отца, превращает эту либидинозную фиксацию в желание кастра­ции отцовского имаго, часто носящую защитный характер. Эта цель рационализируется, чтобы занять место объекта, который был выбран матерью; ребенок желает играть эту роль сам, он сможет изгнать отца и заменить его, чтобы освободить покоренную, подавленную, замученную мать, сведенную к роли рабыни в первосцене. У мальчика такая позиция менее конфликтна, хотя она и входит в противоречие с его гомосек­суальными желаниями и с идентификацией с отцом. У девоч-

ки она ведет к тупику настолько, что никакая эдипова иден­тификация не может из этого возникнуть. Во всех случаях фантазма мать не смогла бы наслаждаться сексуальностью с отцом; самое большее — она поддерживает с ним садомазо­хистские отношения.

С тех пор как наблюдается истерия, постоянно поднимал­ся вопрос о ее отношении к правде, к истине; всем известна дурная репутация, которой пользовались истерики, так как их подозревали в сознательном желании обманывать врачей. Ког­да истерика конфронтируют с его противоречиями, с его непо­стоянством, с утаиванием и сокрытием его мыслей и чувств, он сознательно защищается, ссылаясь на существование «после­довательных истин», уничтожающих одна другую, каждая из которых имеет значение только в момент ее провозглашения. Такая изменчивость свидетельствует о поверхностности отно­шения к объекту или о том, что инвестициям влечений присва­ивается эфемерное место и что они могут быть заменены на другие и таким способом, который мог бы показаться посто­роннему несоответствующим. Хотя Фрейд и дал нам возмож­ность осмысливать вещи по-другому, отсылая всю эту «ложь* к бессознательному, сегодня снова там, где настороженность по поводу психоанализа усиливается, возвращаются к гипотезе об обмане, который истерики якобы запускали по отношению к слишком легковерным психоаналитикам и даже к тем, кто как бы упрочивал ложь, становясь сам разносчиком их фальсифи­каций. Что касается пограничных случаев, здесь также истина, правда испытывает значительную деформацию. Но в этом слу­чае ложь не совершается с целью извлечь первичную или вто­ричную выгоду. Ложь — это непрямое следствие нарушенных отношений, которые уже более прямо искажены в реальности и в проекциях субъекта, не позволяющих больше иметь вос­приятие в связке с развитием фантазмов.

Идет ли речь об одной или другой из этих двух возмож­ностей, вопрос сводится к тому, чтобы установить, может ли истина использоваться в качестве психоаналитического кон­цепта. У Фрейда существует оппозиция: психическая реаль­ность — материальная реальность; более поздняя оппозиция, изложенная в работе «Моисей и единобожие»,— историческая истина и материальная истина. Это наводит на мысль о том, что, по-видимому, есть связь между концепциями пси­хической реальности и исторической истины. Историческая истина испытала превратности в ходе развития. Это относит­ся к восприятию и фантазмам, принимавшимся вначале за истинные, вытесненным в дальнейшем и возникшим позже вновь. Именно анализ того, что составляет эту историческую истину, и является целью лечения. Развивая концепцию Фрейда, Бион(1970) предложил новую версию концепта ис­тины. Считая, что истина так же необходима для души, как воздух для живого организма, Бион строит свою теорию на фундаментальной дилемме: проработать фрустрацию или ее удалить. Это удаление за пределы психики можно сравнить в некотором отношении с радикальными формами работы негатива. Если вытеснение и может быть исправлено благо­даря возвращению вытесненного, то может ничего не выйти с некоторыми глубинными расщеплениями, особенно это ка­сается отвержения. Мы встаем перед еще большими трудно­стями, когда имеем дело с ранним опытом, который не впи­сан в психику в форме воспоминаний, потому что имеет место в период, предшествующий обретению речи. Часто именно благодаря навязчивому повторению с помощью оты­грывания и даже соматических разрядок мы будем конструи­ровать отсутствующую истину. Самым трудным будет до­биться, чтобы пациент ее принял и не остался при этом с чувством, что это наставление и идеологическая обработка; только тогда он сможет достичь подлинной личной свободы. Здесь самое худшее — не всегда самое стойкое; мы вправе ду­мать, что некоторым пограничным пациентам удается более легко прийти к тем же результатам, чем многим истерикам. Может быть, именно эти бреши были обнаружены в их Я и лишили их помощи самых изумительных рационализации. Как бы там ни было, чтобы прийти к хорошему результату, аналитику необходимо большое терпение. Именно благода­ря долготерпению и может передаваться друг другу знание тех, кто вместе будет претерпевать испытания анализа.

Литература

Bion W. R. (1963) Elements de la psychanalyse, trad. E. Robert. Paris: PUF, «Bibliotheque de psychanalyse*, 1979.

Bion W. R, (1967a) Attacks on linking // Second Thoughts, Londres: Heinemann.

Bion W. R. (1970) Attention and Interpretation. Tavistock Publications. BouvetM. (1956) La clinique psychanalytique. La relation d’objet// OEu-vres psychanalytiques. 1. La Relation d’objet. Paris: Payot, 1967.

BouvetM, (1960) Depcrsonnalisation et relations d’objet // OEuvres psy­chanalytiques. I. La Relation d’objet. Paris: Payot, 1967.

Brenman E. (1985) Hysteria // International Journal of Psychoanalysis, 66. P. 423.

CournutJ. (1991) L’Ordinaire de la passion. Paris: PUF.

Desrouesne C. (1994) Aspects neurologiques de 1’hysterie // NeuroPsy. 9. P. 308-315.

FerencziS. (1927-1933) Psychanalyse 4. OEuvres completes, trad. J. Du-pont et al. Paris: Payot, 1985.

FreudS. (1915) Le refoulement// Metapsychologie, trad. J. Laplanche et J. B. Pontalis. Paris: Gallimard, 1968. P. 55.

Freud S. (1915) Le refoulement // OEuvres completes. Paris: PUF, Vol. XIII. P. 197.

FreudS. (1915) L’inconscient // Metapsychologie, trad. J. Laplanche et J. B. Pontalis. Paris: Gallimard, 1968.

FreudS. (1923) Le Moi ct le Ca // Essais de psychanalyse, nouvelle tra-duction. Paris: Payot, «Petite Bibliotheque Payot», 1981. P. 233.

FreudS. (1926b) Inhibition, symptome et angoisse, trad. J. Laplanche et al. Paris: PUF, 1973.

Freud S. (1937) Constructions dans 1’analyse, trad. E. R. Hawelka et U. Hubcr, rcvisee parj. Laplanche// Resultats, idees, problemes. 11. 1921-1938. Paris: PUF, 1985. P. 270.

Freud S. (1937) Analyse avcc fin, analyse sans fin // Revue franchise de psychanalyse. 1938-1939. 10-11, Ns lt> P. 3-38.

FreudS. (1938) L’Homme Mo’ise et la religion rnonotheiste. Paris: Galli­mard, 1948.

Green A. (1964) Nevrose obsessionnelle et hysterie, leurs relations chez Freud et depuis // Revue francais de psycbanalyse. 28. P. 679-716. Green A. (1993) Le Travail du negatif. Paris: Editions de Minuit. KleinM. (1959) La Psychologiedesenfants, trad. J. B. Boulanger. Paris: PUF.

Klein M. (1968) Envie et gratitude, trad. V. Smirnoff et al. Paris: Gallimard. P. 17.

LacanJ. (1966) Ecrits. Paris: Seuil. L.

LepastierS. (1994) Traitement de 1’hysterie // NeuroPsy. P. 346-350.

Marty R. (1990) La Psychosomatique de 1’adulte. Paris: PUF.

Rosolato G. (1988) L’hysterie, nevrose d’inconnu // Topique. 41.

Rupprechtschampera U. (1995) The concept of «early triangulation» as a key to a unified model of hysteria // International Journal of Psy­choanalysis. 76. P. 457-473.

SearlesH. (1979) Le ContreTransfert, trad. B. Bost. Paris: Gallimard, coll. «Connaissance de l’inconscient», 1981.

Searles H. Countertransference and Related Subjects // Selected Papers, New York: International University Press.

WidlcherD. (1992) De 1’emotion primaire a 1’affect differencie // Emo­tions et affects chez le bebe et ses partenaires, Editions ESHEL.

WidlcherD. (1992) L’hysterie malade de la memoire // Revue internatio­nal de psychopathologie. 5. P. 214.

WinnicottD. W. (1965) The Maturational Processes and the Facilitating Environment. Londres: Hogarth Press.

WinnicottD. W. (1971) Jeu et realite, trad. C. Monod et J. B. Pontalis. Paris: Gallimard, 1975. Citation a, p. 78; b, p. 85.

WinnicottD. W. (1975) Through Paediatrics to Psychoanalysis. Londres: Hogarth Press.

WinnicottD. W. (1988) La Nature humaine, trad. Bruno Weil. Paris: Galli­mard, 1990. P. 159.

 

Green A. Hysteric et etats limites: chiasme: nouvelles perspectives

//Le Guen A., Anargyros A.,Jardn C. (dir.) Hysterie. Перевод с французского Е. Е. Щавлеевой, научная редакция А. В. Россохина

Facebook Comments

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>